|
Мысль о “приказе” как самостоятельном жанре в поэзии русских футуристов неоднократно была высказана в исследовательской литературе1, однако специальных работ “приказу” посвящено не было. Выделение такого жанрового образования, как “приказ”, представляется весьма плодотворным, так как не только объединяет целую группу текстов по ряду признаков, но и является показательным для поэтики и эстетики русского футуризма в целом. С другой стороны, стихотворения, вписывающиеся в этот жанр, можно обнаружить и в немецком “левом” экспрессионизме, что позволяет делать обобщения об особенностях поэтики и эстетики литературного авангарда второй половины 1910-х – начала 1920-х гг.
Термин “приказ” условен; к выбору именно такого обозначения приводит его аутентичность (ср., например, “Приказы” В. Маяковского) и укоренённость в научной традиции (это, впрочем, касается футуризма, но не экспрессионизма). Кроме того, словарное значение этого слова в целом, как представляется, соответствует эстетике авангарда: по словарю Д. Н. Ушакова, приказ – “официальное распоряжение органа власти… обращённое обычно к подчинённым и требующее выполнения определённых действий, соблюдения тех или иных правил или устанавливающее какой-н. порядок, положение”2.
Почвой, на которой сформировался и развивался этот жанр, является, несомненно, духовная атмосфера, связанная с нарастанием революционных настроений и революционными событиями в России и Германии во второй половине 1910-х гг.: большинство стихотворных “приказов” было создано в 1916-1918 гг. В художественных кругах обеих стран в это время широкое распространение получают идеи “Революции Духа”: авангардисты считают, что в их искусстве “социальная” революция находит логическое продолжение и завершение.
Man gab dir Brot Geld Arbeit und Erlaubnis –
Ich gebe dir dein Herz! [1]
[список цитированных стихотворений см. в конце статьи]
– писал Карл Оттен (Otten) в стихотворении “Arbeiter!”.
“Февральская революция уничтожила рабство политическое… Бомбу социальной революции бросил под капитал октябрь <…> Мы пролетарии искусства – зовём пролетариев фабрик и земель к третьей бескровной, но жестокой революции, революции духа”, – писали в 1918 году Д. Бурлюк, В. Каменский и В. Маяковский3.
Поскольку художественный акт рассматривается в одном ряду с социальной революцией, а произведение искусства аналогично социальному действию, возможным становится прямое перенесение жанра, наиболее часто используемого в современной авангардистам революционной действительности – приказа, декрета – в сферу искусства: жизнь нуждается в упорядочении, и задачу упорядочения наряду с политиками берут на себя художники. Показательно, что многие авангардисты в это время активно занимаются административной и политической работой – от членства в рабоче-солдатских советах (как, например, В. Каменский, связанный с футуристами К. Малевич, а также Эрих Мюзам и другие) до управления всей художественной и даже политической жизнью страны (отдел ИЗО Наркомпроса в России, где, в частности, работали В. Каменский, В. Маяковский, В. Хлебников и В. Кандинский – один из лидеров экспрессионизма, и, например, Баварская Советская республика, которую в течение недолгого времени возглавлял Эрнст Толлер).
С другой стороны, существовал, очевидно, и значительный слой читателей, готовых видеть в новых художниках устроителей мира, облечённых правом издавать “приказы” и “декреты”. Об этом может свидетельствовать организация в январе 1919 года в Петрограде группы “комфутов” – “коммунистов-футуристов”, требовавших пересоздания всех “форм быта, морали, философии и искусства”4. “Коммунисты-футуристы” – это не только художники и поэты, но и их (по)читатели5.
В Германии представления о ведущей роли художников в деле создания нового мира объединяли т. н. “левых экспрессионистов”, группировавшихся вокруг журнала “Die Aktion”.
Der Dichter träumt nicht mehr in blauen Buchten <…>
Sein Haupt erhebt sich, Völker zu begleiten.
Er wird den großen Bund der Staaten gründen.
Das Recht des Menschentums. Die Republik [2] –
писал Вальтер Хазенклевер (Hasenclever) в стихотворении “Der politische Dichter” (опубл. 1917). Показательно, что в текстах экспрессионистов автор-герой нередко предстаёт в образе пророка или “вождя”.
Подобные взгляды можно обнаружить и в статьях таких известных и популярных в Германии того времени мыслителей, общественных деятелей, как Густав Ландауэр (Landauer) и Курт Хиллер (Hiller): “духовная элита”, то есть мыслители, поэты и художники, может и должна возглавить борьбу за новое мировое устройство6. “Коммунистическая рабочая партия Германии” (K.A.P.D.), члены которой верили в возможность осуществления этих идей в результате переворота, совершённого группой художников и учёных, некоторое время пользовалась значительным влиянием среди рабочих7.
Таким образом, читательская аудитория была готова к восприятию авангардистских стихотворений-“приказов”. “Приказ” как жанровое обозначение можно охарактеризовать по ряду признаков. В том или ином конкретном “приказе” некоторые из названных признаков могут отсутствовать, но в целом, как представляется, отмеченные особенности позволяют говорить о жанровом единстве.
Тема стихотворного приказа – изменение мира, которое должно произойти. Это изменение мыслится прежде всего в духовном плане: поэты воспевают “Революцию Духа вселенскую” [3]:
Das himmlische Licht ist nah. <…>
Sagt … daß aus Ihrem Mund der himmlische Brand lächelnd quillt! [4]
На баррикады! –
баррикады сердец и душ. [5]
При этом нередко подчёркивается “земной” характер этого преображения:
Давайте Рай на земле мастерить [6. Курсив мой. – Н. С.]
Und Sie bauen das neue irdische Land [4]
Противоречия здесь нет: “земное” и “небесное”, “духовное” – лишь разные грани “человеческого”. “Мерой мира” является человек, люди, а не некие абстрактные, самодостаточные ценности, далёкие от мира людей: в противовес библейскому “небесному Иерусалиму” – небесному царству Бога авангардисты провозглашают земное царство человеческого духа.
По словам Х.Хайсенбюттеля, в произведениях экспрессионистов “трансцендентность веры в Бога заменяется самим языком”8. В таком контексте исключительно важное значение приобретает слово, текст, язык – носитель духа. Преображение мира происходит благодаря воздействию человеческого Слова, произнесённого или написанного:
Люди! Над нашим окном
В завтрашний день
Повесим ковёр кумачовый,
Где были бы имена Платона и Пугачёва9. [7]
Da tauen die peitschenden Gestürme machtlos hin vor unserem
glaubensvollen Wort. [8]
Таким преображающим Словом является, несомненно, и сам стихотворный “приказ”. Показательны названия: “Приказ по армии искусства” (В. Маяковский), “Декрет О заборной литературе – О росписи улиц – О балконах с музыкой – О карнавалах искусств” (В. Каменский), “Mensch steh auf!” (И. Р. Бехер, Becher), “An die Dichter” (Э. Толлер, Toller) и т. д.
“Футуризм не только ожидал от слова агитационного эффекта, но и возвращал ему магическую функцию”. Это утверждение И. П. Смирнова10 верно и в отношении левого экспрессионизма.
Strahlhauch der Liebe jed Gewehr einschmilzt. <…>
Fortflügeln die Granaten. Selige Schwäne.
Umarmte ziehen, von Gesängen ewigen Friedens tönend, weit in der Runde auf! [9]
Эти слова были написаны в 1916 году, в разгар первой мировой войны. Желаемое (должное) представлено здесь уже свершившимся: стихотворный текст функционирует аналогично архаическому обряду или заклинанию.
В связи с этим следует отметить ещё одну особенность “приказа”: агитационное/“магическое” воздействие усиливают лексические повторы и параллельные синтаксические конструкции. Повтор ключевых слов или словосочетаний придаёт им характер лозунга, что сближает “приказ” с “политической поэзией”: “лозунг играет роль семантического ядра стихотворения, ключа к его символике, метафорике и т. д.” (М. Поляков)11:
Brich auf ins Licht! <…>
Brich auf ins Licht!
O Mensch, ins Licht! [10]
Mensch Mensch Mensch steh auf steh auf!!! [8]
Надо всенародное вольнокрылье
вознести! Вознести! Вознести! [11]
Поскольку речь в “приказе” идёт о должном, модальность такого стихотворения, как правило, ирреальная; преобладает побудительное наклонение (встречаются и другие – желательное, условное, сослагательное или будущее время в изъявительном наклонении и т. д.):
Бросайте огонь в агонию,
тките в один канат нервы,
влейте души в одну симфонию. [11]
Stürzt hin, Militärs! Beugt euern Scheitel.
Stockt, Bergwerke, den mörderischen Tag.
Ihr Fürsten auf Thronen,
Steigt nieder [12]
Wir werden die Welt nicht ruhen lassen [13]
Значительное место в “приказе” занимает определение аудитории – тех, к кому текст обращён, – или определение ситуации, в которой “приказ” “издаётся”. Как правило, этому посвящена первая половина стихотворения, во второй формулируются собственно положения “приказа”.
Предполагаемые исполнители авангардистского “приказа” – либо художники, которые должны руководить великим преображением мира:
Anklag ich Euch, Ihr Dichter <…>
Sprecht Euch Urteil!
Menschkünder Ihr! <…>
So sprecht doch! Sprecht! [14. Выделено автором] –
либо непосредственно всё человечество, “народы” [9], которые и выполняют задачу создания земного царства духа:
Двинемся, дружные, к песням!
Все за свободой – вперёд!
Станем землёю – воскреснем,
Каждый потом оживёт! [15]
Как правило (но не всегда), адресат “приказа” назван в стихотворении неоднократно и более или менее подробно охарактеризован (см., например, [1], [3], [4], [17] и др.).
В любом случае автор обращается непосредственно к читателям; прямые обращения – одна из характерных особенностей “приказа”:
Arbeiter! Dich an Rad, Drehbank, Hammer, Beil, Pflug geschmiedeten
Lichtlosen Prometeus rufe ich auf!
Dich mit der rauhen Stimme, dem groben Maul.
Dich Mensch voll Schweiß, Wunden, Ruß und Schmutz [1]
Попалили денёк-другой из ружей
и думаем –
Старому нос утрём. <…>
Пиджак сменить снаружи –
мало, товарищи!
Выворачивайтесь нутром! [16]
Фигура же самого автора-героя, напротив, никогда не проявляется отчётливо, не приобретает индивидуальных черт: личность “приказывающего” принципиально не важна, важна идея, во имя которой “приказ” издаётся – грядущее преображение мира, Революция Духа.
|
